Когда мы говорим об обмене информацией, очень легко начать слишком поздно.

Мы сразу вспоминаем речь, письмо, книги, интернет, сообщения в мессенджерах. То есть смотрим на уже сложившуюся систему из положения современного человека, который умеет разговаривать, читать, писать, пользоваться телефоном и понимает тысячи общественных условностей.

Но ни один человек не рождается со всем этим.

Ребёнок не знает, что такое язык. Не понимает, что существуют буквы. Не ставит перед собой цель научиться читать. Не выбирает русский, вьетнамский или английский язык. Он вообще не знает, что вокруг него существует некоторая формальная система коммуникации, которую предстоит освоить.

Он просто оказывается внутри общества.

И общество начинает на него воздействовать.

Если попытаться посмотреть на информационный обмен с этого уровня, многое из того, что кажется привычным и очевидным, начинает выглядеть совершенно иначе.

Самая простая модель обмена информацией

В качестве рабочей модели можно начать с очень простого определения:

Обмен информацией — это способность или хотя бы попытка одной системы воздействовать на другую.

Система A каким-то образом изменяет среду или непосредственно воздействует на систему B.

Система B реагирует.

В самой простой форме получается:

воздействие → реакция

Нам пока совершенно не обязательно вводить слова, предложения, письменность или даже осознанное намерение что-либо сообщить.

Живые системы постоянно реагируют на раздражители.

Резкий звук заставляет человека вздрогнуть. Свет изменяет состояние зрительной системы. Боль вызывает защитные реакции. Голод меняет поведение. Ребёнок испытывает дискомфорт и начинает плакать.

Некоторые реакции существуют без предварительного обучения. Другие появляются в результате опыта.

Уже здесь становится видно важное свойство информационного обмена: воздействующей системе не обязательно сначала сформулировать сообщение, а принимающей — осознанно его расшифровать.

Что-то воздействовало.

Система изменилась.

И только значительно позже поверх этого могут появиться понимание, намерение, условные обозначения и сложные протоколы.

От реакции к управлению реакцией

Рассмотрим плач ребёнка.

Сначала он может быть обычной реакцией на внутреннее состояние: боль, голод, холод, страх, дискомфорт.

Ребёнок плачет.

Но его плач становится раздражителем уже для другой системы — родителя.

Родитель подходит, берёт ребёнка на руки, кормит его, меняет одежду, успокаивает.

Получается замкнутый цикл:

состояние ребёнка → плач → изменение состояния родителя → действие родителя → изменение состояния ребёнка

После одного повторения ничего особенного может не произойти.

Но таких циклов происходят тысячи.

И обе системы начинают изменяться.

Родитель учится различать плач ребёнка и реагировать на разные его варианты.

Ребёнок постепенно обнаруживает, что его собственное поведение влияет на окружающих.

И вот здесь появляется качественно новая возможность.

Первоначально плач мог вообще не быть попыткой добиться определённого результата.

Но если определённое поведение регулярно приводит к желательному результату, эта связь начинает закрепляться.

В одной семье нытьё может быстро приводить к получению желаемого. Ребёнок постепенно обнаруживает: это работает.

В другой семье взрослые реагируют на реальную проблему, но не подкрепляют беспричинное нытьё. Такая стратегия оказывается менее эффективной и может постепенно исчезнуть.

В психологии существуют более точные различия между условными раздражителями, условными рефлексами, оперантным научением и другими механизмами. Но для нашего рассуждения сейчас важнее общая системная картина.

Две системы многократно воздействуют друг на друга и обучаются на результатах этих взаимодействий.

Именно это позволяет перейти от простой реакции к намеренному воздействию.

Сначала:

я сделал → что-то произошло

Потом:

когда я делаю X, обычно происходит Y

И только затем:

я хочу Y, поэтому специально сделаю X

Так воздействие превращается в инструмент.

Общий протокол никто не знает заранее

Здесь легко совершить ошибку и сказать:

язык работает, потому что участники заранее знают значения слов.

Но слово «заранее» скрывает главное.

Никто не появляется на свет со знанием языка.

Общий протокол сначала формируется.

Ребёнок слышит звуки, видит предметы, наблюдает действия людей, получает предметы, когда произносит определённые звуки, видит реакцию взрослых на свои действия, слышит повторяющиеся слова в похожих ситуациях.

Его постоянно поправляют — иногда явно, гораздо чаще просто самой реакцией окружающих.

Он произнёс что-то непонятное — его не поняли.

Произнёс немного иначе — получил ожидаемую реакцию.

Показал пальцем — взрослый назвал предмет.

Повторил звук — взрослый обрадовался.

Использовал слово в неподходящей ситуации — получил неожиданную реакцию.

Никто не обязан объяснять ему полную грамматику языка прежде, чем он начнёт разговаривать.

Человек постепенно входит в уже существующую систему взаимодействий.

Общество буквально вовлекает новую систему в существующий протокол.

И это относится не только к речи.

Чтобы научиться читать, человек должен оказаться в обществе, где существует письменность, где ему показывают символы, книги, вывески, телефоны, где другие люди используют письмо и каким-либо образом помогают установить связь между графическими знаками и уже известными вещами.

Ребёнок, никогда не сталкивающийся с письменностью, не изобретёт для себя автоматически современную грамоту просто потому, что биологически является человеком.

То есть способность нельзя понять, рассматривая только человека, который её уже приобрёл.

Необходимо восстановить:

каким он был до обучения → какие воздействия получал → как реагировал → какие связи закреплялись → что в итоге стало автоматическим

Это принципиально важно.

Мы очень часто смотрим на конечную систему и принимаем её текущее устройство за объяснение процесса её возникновения.

Взрослый читает слово практически мгновенно — и нам начинает казаться очевидным, что ребёнка нужно привести к этому результату через те аналитические категории, которыми взрослые впоследствии описывают язык.

Но конечное состояние способности и оптимальный путь её формирования — совершенно не обязательно одно и то же.

Язык не отменил более древние способы воздействия

Ещё одна распространённая ошибка — представлять развитие коммуникации как последовательность замещений:

жесты → речь → письменность

Будто после появления более совершенной технологии старый способ исчезает.

Мы легко можем проверить, что это не так.

Современный человек продолжает использовать выражение лица, взгляд, положение тела, расстояние до собеседника, прикосновения, тембр голоса, громкость, темп речи, паузы, смех, плач, крик.

Иногда эти каналы сообщают не меньше, чем сами слова.

Одну и ту же фразу:

«Ну да, конечно»

можно произнести как искреннее согласие, сомнение, раздражение, сарказм или насмешку.

Текст слов останется тем же.

Изменится воздействие на другую систему.

Поэтому развитие коммуникации больше похоже на накопление новых возможностей:

жесты + мимика + голосовые сигналы + речь + музыка + изображения + письмо + условные коды + цифровые каналы

Новая технология не обязана уничтожать старую.

Она занимает область, где обладает лучшим сочетанием свойств.

Это обстоятельство понадобится нам позднее, когда мы зададим вопрос о том, что может появиться после письменности.

Если появится новый механизм обмена информацией, из этого вовсе не следует исчезновение текста — точно так же, как появление текста не уничтожило человеческую речь.

Почти любой различимый сигнал может стать информационным

Как только две системы способны многократно взаимодействовать и обучаться, становится совершенно не обязательно передавать информацию словами.

Сигналом может стать почти любое достаточно устойчиво различимое воздействие.

Свет.

Звук.

Положение предмета.

Жест.

Цвет.

Последовательность ударов.

Паузы между импульсами.

Азбука Морзе — чрезвычайно наглядный пример.

Для неподготовленного человека:

... --- ...

не содержит очевидного смысла.

Он видит или слышит несколько импульсов.

Для человека, включённого в соответствующую систему условностей, эта последовательность мгновенно превращается в SOS.

Физический сигнал один и тот же.

Изменяются принимающие системы.

Поэтому смысл нельзя искать только внутри передаваемого сигнала.

Значение возникает в связи между воздействием и состоянием принимающей системы.

Если принимающая система не умеет восстановить соответствующую связь, сообщение для неё может оказаться просто шумом.

Именно поэтому знание получателя так сильно влияет на эффективность коммуникации.

Не все способы передачи требуют письменности

Общество существовало задолго до появления письменности.

Людям всё равно нужно было воспитывать детей, координировать совместные действия, передавать навыки, рассказывать о прошлом, предупреждать об опасности, сохранять правила, поддерживать ритуалы и передавать представления о мире.

Для этого существовало множество способов.

Один из особенно интересных — передача информации в форме песен.

У Tày, Nùng и Thái во Вьетнаме, например, UNESCO документирует традицию Then, в которой связанные знания и навыки передаются устно между поколениями непосредственно в процессе исполнения ритуала; мастер поёт и сопровождает исполнение музыкой.

Но для нашей темы гораздо интереснее не конкретная традиция, а почему вообще песня оказывается хорошим носителем информации.

Песня — это не просто украшенная речь

Представим передачу длинного текста только из уст в уста.

Первый человек рассказал его второму.

Второй — третьему.

Третий — четвёртому.

Через много поколений возникает очевидная проблема: ошибки накапливаются.

Человек может забыть предложение.

Переставить части.

Заменить слово похожим.

Сократить неудобный фрагмент.

Добавить собственное объяснение.

Потом следующий человек передаст уже изменённую версию.

Если содержание существует просто как свободная последовательность слов, далеко не всякое изменение будет легко заметить.

Песня существенно меняет ситуацию.

Она добавляет к словам дополнительные ограничения.

Ритм ограничивает допустимую структуру.

Мелодия ограничивает длительность и последовательность произнесения.

Повторяющиеся элементы задают ожидаемую форму.

Рифма, если она используется, дополнительно сужает множество возможных слов.

Совместное исполнение позволяет нескольким людям контролировать друг друга.

Ритуал связывает воспроизведение информации с определённой ситуацией.

Если кусок неожиданно исчезает, песня может перестать помещаться в привычный ритм.

Если фраза слишком сильно изменилась, она перестаёт совпадать с мелодией.

Если исполнитель ошибся, окружающие могут заметить несоответствие знакомому паттерну.

Исследования устной культурной памяти действительно рассматривают песни, баллады, эпическую поэзию и другие поэтико-музыкальные формы как одни из особенно устойчивых разновидностей устной традиции; они веками служили не только искусством, но и способом передачи практической, моральной и исторической информации.

Получается удивительно современная по смыслу система.

Общество не просто хранит информацию в человеческой памяти.

Оно изменяет форму информации так, чтобы ошибки становились более заметными.

В инженерии мы сегодня постоянно используем тот же общий принцип.

Если информация должна пережить ненадёжный канал, мы добавляем структуру, ограничения и избыточность, позволяющие обнаружить или исправить ошибку.

Разумеется, древний исполнитель песни не обязан был знать теорию кодирования.

Практика могла появиться значительно раньше объяснения механизма.

Это вообще важное свойство человеческого прогресса: система может научиться эффективно использовать закономерность задолго до того, как кто-нибудь сможет формально объяснить, почему она работает.

Внешняя память существовала и без книги

Отсюда следует ещё один любопытный вывод.

Письменность часто называют способом вынести память человека наружу.

Это верно, но только частично.

Дописьменное общество тоже могло создавать структуры памяти, которые были больше отдельного человека.

Если песню знают сто человек, знание не принадлежит полностью ни одному из них.

Один забывает фрагмент — другие восстанавливают.

Один умирает — остальные продолжают исполнение.

Дети включаются в практику и постепенно становятся новыми носителями.

Носителем информации оказывается уже не один мозг, а общество плюс воспроизводимая процедура.

Это своеобразная распределённая память.

Не файл.

Не книга.

Не сервер.

Но всё равно система хранения.

Отдельный человек является её компонентом.

Именно поэтому нельзя говорить, будто до письменности информация существовала исключительно «в голове одного человека».

Общество уже умело распределять её между людьми, действиями, ритуалами, музыкой, предметами и окружающей средой.

Письменность решила другую проблему.

Форма информации может не только помогать восстановлению

До сих пор мы рассматривали форму сообщения как способ повысить надёжность передачи.

Но человечество научилось использовать структуру сигнала и в противоположных целях.

Иногда сообщение нужно сделать понятным не всем.

Так появляются коды и шифры.

При шифровании сообщение может совершенно открыто пройти перед наблюдателем.

Наблюдатель видит сигнал.

Но не умеет восстановить исходную структуру.

Для него это почти шум.

Другой получатель, имеющий нужный ключ или способ преобразования, получает из того же физического сигнала осмысленное сообщение.

При стеганографии задача может быть ещё сложнее: посторонний наблюдатель не должен даже понять, что внутри некоторого обычного объекта находится другое сообщение.

И снова мы видим ту же фундаментальную конструкцию.

Содержание информационного обмена определяется не только самим физическим сигналом.

Необходимо учитывать:

состояние отправителя + преобразование + канал + состояние получателя + способ интерпретации

Форма сообщения становится полноценным компонентом системы.

Она может влиять на надёжность.

На доступность.

На секретность.

На адресность.

На вероятность обнаружения.

На скорость распознавания.

На стоимость передачи.

Поэтому «информация» и «способ её представления» нельзя полностью отделять друг от друга, если нас интересует эффективность реальной коммуникации.

И всё же появляется письменность

Если люди уже умели разговаривать, петь, использовать ритуалы, жесты, условные сигналы и распределять знание внутри сообщества, зачем понадобилось письмо?

Здесь особенно полезно не приписывать древним людям современную цель вроде:

«Нам необходимо создать универсальную систему хранения человеческой культуры».

Исторически самые ранние известные формы письменности могли решать значительно более практические задачи.

В Месопотамии письменность появляется примерно к 3200 году до н. э.; ранние записи использовались в том числе для учёта распределения продуктов и ресурсов. British Museum прямо описывает раннюю клинопись как инструмент учёта хлеба и пива в городском хозяйстве.

Это чрезвычайно показательно.

Разрастается общество.

Увеличивается количество людей.

Увеличиваются запасы.

Возникают административные системы.

Нужно помнить, кому сколько выдали.

Сколько осталось.

Кто кому должен.

Что поступило на склад.

Что было распределено.

Человеческая память и устная цепочка становятся недостаточно удобным механизмом.

И появляется внешний знак.

Теперь определённое состояние системы можно зафиксировать вне человеческого мозга.

Что именно изменила письменность

На поверхности кажется, что письменность просто превратила устную речь в видимые символы.

Но системное изменение значительно глубже.

До записи информационное воздействие очень часто требует присутствия живого носителя.

Чтобы услышать рассказ, рядом должен находиться рассказчик или кто-то, кто получил рассказ от предыдущего носителя.

Чтобы узнать песню, кто-то должен её исполнить.

Чтобы восстановить традицию, должны сохраниться люди, способные её воспроизводить.

Письменность позволяет создать физический объект, который продолжает участвовать в коммуникации даже после исчезновения автора.

Человек написал.

Ушёл.

Уехал.

Умер.

А воздействие осталось.

Другой человек приходит через час, год или столетие и всё ещё способен получить часть состояния автора через оставленную структуру.

British Museum, описывая значение древней письменности, очень точно подчёркивает именно это свойство: приказ правителя благодаря записи мог распространяться дальше его собственного голоса и переживать самого правителя.

Письменность резко улучшает сразу несколько характеристик информационного обмена.

Информация становится более независимой от времени.

Более независимой от расстояния.

Её можно копировать.

Сравнивать две версии.

Возвращаться к ней многократно.

Создавать архивы.

Делать ссылки.

Комбинировать несколько источников.

Проверять, что именно было записано.

Постепенно появляется возможность накапливать огромные информационные системы, которые ни один отдельный человек не смог бы удерживать в памяти.

Именно поэтому письмо оказалось настолько сильной технологией.

Не потому, что предыдущие способы обмена были «примитивными».

А потому, что оно открыло новое пространство возможностей.

Письменность не идеальна

Цена тоже существует.

Живая коммуникация невероятно богата.

Когда человек говорит, мы получаем не только последовательность слов.

Мы слышим интонацию.

Темп.

Громкость.

Паузы.

Видим выражение лица.

Положение тела.

Реакцию собеседника.

Можем немедленно спросить:

«Ты что имеешь в виду?»

Говорящий видит наше непонимание и может поменять объяснение.

Текст во многом от этого отказался ради других преимуществ.

Он гораздо стабильнее, но обычно значительно менее адаптивен.

Одна и та же книга показывает один и тот же абзац специалисту и новичку.

Она не знает, что читатель уже понял.

Не замечает, что он потерял причинную связь три страницы назад.

Не знает, какое слово ему неизвестно.

Не может сама заменить неудачный пример.

Не сокращает известную часть специально для конкретного читателя.

Получилась очень эффективная технология, но технология с конкретным набором компромиссов.

Эффективность канала нельзя оценивать вне получателя

Теперь можно вернуться к современному человеку.

Представим очень короткую инструкцию:

«Разогрей пиццу в микроволновке».

Для большинства современных людей это чрезвычайно информационно плотное сообщение.

Физически передано всего несколько слов.

Но эти несколько слов запускают огромную уже существующую систему действий.

Человеку не объясняют отдельно:

как выглядит микроволновка;

как открыть дверцу;

куда положить еду;

что дверцу надо закрыть;

что нужно задать время;

как выглядит кнопка запуска;

что пицца должна находиться внутри некоторое время;

что после нагрева её нужно достать.

Большинство операций уже известно.

Поэтому короткая фраза вызывает большое и достаточно предсказуемое изменение поведения.

А теперь представим ту же инструкцию для человека, который никогда не видел микроволновую печь.

Количество символов в сообщении не изменилось.

Но его информационная эффективность резко упала.

Получателю сначала придётся построить множество отсутствующих связей.

Отсюда следует принципиально важный вывод:

Информационная плотность сообщения определяется не только самим сообщением, но и состоянием принимающей системы.

Одинаковый сигнал способен нести совершенно разный полезный объём для разных получателей.

Хорошее обучение увеличивает пропускную способность человека

Это позволяет посмотреть на обучение под немного необычным углом.

Когда человек осваивает новую систему, он не только приобретает ещё один факт.

Он создаёт внутреннюю структуру, на которую потом можно ссылаться гораздо более короткими сигналами.

Возьмём математический термин.

Новичку может потребоваться страница объяснения.

Для специалиста одно название концепта восстанавливает внутри уже известную сложную систему.

Термин становится механизмом сжатия.

То же происходит с навыками.

Начинающий водитель сознательно контролирует огромное число отдельных действий.

Опытному водителю достаточно намерения:

«припарковаться»

и множество подопераций запускаются почти автоматически.

То же с чтением.

Начинающий тратит внимание на отдельные символы.

Опытный читатель способен почти сразу работать со смысловыми структурами значительно более высокого уровня.

Поэтому информационная пропускная способность человека зависит не только от биологических характеристик его органов чувств.

Она зависит от того, какие операции уже стали внутренними и дешёвыми.

Эта мысль связана с другим нашим принципом: «Сначала научись решать любую задачу, потом учись решать её быстрее».

Сначала строится универсальная способность.

Потом появляются оптимизации.

Потом сложные последовательности сворачиваются в короткие операции.

В результате один и тот же человек способен обрабатывать значительно более плотную информацию, хотя его мозг физически не стал работать в десять раз быстрее.

Почему объём текста — плохая мера объёма информации

Из этого следует ещё одна важная вещь.

Две страницы текста не обязательно содержат больше полезной информации, чем одно предложение.

Если две страницы повторяют то, что человек уже знает, полезная дельта почти нулевая.

А одна короткая фраза может полностью перестроить уже существующую модель.

Поэтому для реального информационного обмена интереснее измерять не количество символов, а что-то вроде:

насколько изменилось состояние принимающей системы относительно затраченного времени и внимания.

Мы пока не утверждаем, что умеем точно измерять эту величину.

Но сама постановка вопроса меняет взгляд на коммуникацию.

Цель становится не:

передать как можно больше текста,

а:

добиться нужного изменения системы минимально достаточным воздействием.

Общее знание позволяет радикально сокращать сообщения

И здесь появляется ещё один важный эффект.

Чем больше две системы уже знают друг о друге и о мире, тем меньше информации им приходится физически пересылать.

Два специалиста могут обсудить сложный механизм несколькими фразами, которые для неподготовленного человека выглядят почти бессодержательно.

Семейная пара может понять ситуацию по одному взгляду.

Разработчик может написать:

«здесь обычный race condition»

и другой разработчик восстановит огромную систему возможных причин и решений.

Это работает потому, что большая часть модели уже синхронизирована заранее.

Фактически передаётся не вся система.

Передаётся дельта относительно общего состояния.

И это чрезвычайно важный механизм информационного сжатия.

Распределённая база унифицированных знаний

Теперь представим, что тот же принцип используется не только людьми внутри профессионального сообщества, но и информационными системами.

Есть множество личных ИИ-агентов.

У каждого собственный пользователь, собственная история, собственный локальный контекст.

Но одновременно существует распределённая база унифицированных знаний.

В ней некоторый концепт существует не просто как случайное слово.

У него есть устойчивый идентификатор.

Определено, что именно он означает.

Есть связи с другими концептами.

Можно узнать происхождение утверждений.

Версию.

Статус.

Возможно — область применимости и степень уверенности.

Тогда двум агентам не нужно пересказывать друг другу десять страниц известного контекста.

Если они оба знают один и тот же концепт, сообщение может выглядеть логически примерно так:

известный концепт A + известный концепт B + новая связь между ними + небольшая дельта

Большая часть информации вообще не проходит через канал.

Она уже находится в общей системе.

Через канал передаётся только изменение.

Это напоминает обычное программное переиспользование.

Мы не копируем исходный код стандартной библиотеки в каждый вызов функции.

Мы обращаемся к уже известной реализации.

В информационном обмене может существовать аналогичный принцип — семантическое переиспользование.

Сложный концепт описывается один раз.

После этого на него можно ссылаться.

Но человеческий получатель тоже должен понимать ссылку

Здесь возникает ограничение.

Недостаточно создать глобальную базу концептов.

Если человек не понимает концепт, ссылка на него не увеличивает пропускную способность.

Она только заменяет непонятную страницу непонятным идентификатором.

Поэтому система будущего должна учитывать одновременно два состояния:

что существует в общей базе и что уже реально освоено конкретным получателем.

Это существенно отличается от современной поисковой системы.

Поиск отвечает:

«Вот информация».

Более развитая система должна уметь ответить:

«Вот именно та часть информации, которой не хватает твоей текущей модели».

И вот здесь персональные ИИ становятся особенно интересны.

Сегодня ИИ всё ещё в основном пишет нам книги по запросу

Современный интерфейс взаимодействия с ИИ выглядит удивительно консервативно.

Человек пишет текст.

ИИ читает.

ИИ пишет текст.

Человек читает.

То есть внутри могут работать чрезвычайно сложные нейросети, огромные вычислительные центры и современные системы поиска, но протокол между человеком и ИИ всё ещё очень похож на переписку.

ИИ уже способен знать историю диалога, учитывать личный контекст, пользоваться внешними источниками и строить сложные модели.

Но результат часто всё равно оформляется как длинный последовательный текст.

Это начинает выглядеть как промежуточная технология.

Мы усилили интеллект отправителя.

Но почти не изменили сам канал.

И только теперь возникает вопрос: что будет после письменности?

Здесь важно не торопиться.

У нас пока нет подтверждённой теории следующего универсального протокола человеческой коммуникации.

Мы не знаем, каким окажется лучший интерфейс.

Не знаем, насколько далеко можно увеличить информационную плотность без потери понимания.

Не знаем, какая часть человеческого мышления вообще допускает такое сжатие.

Поэтому сейчас преждевременно создавать в Conceptica утверждение вроде:

«После письменности будет технология X».

Но одну вещь уже можно утверждать значительно увереннее.

По мере роста объёмов создаваемой, обрабатываемой и передаваемой информации человечеству понадобятся новые технологии и новые приёмы информационного обмена.

Письменность при этом никуда не исчезнет.

Она слишком эффективна в своей области применения.

Как речь не исчезла после появления письменности.

Как жесты не исчезли после появления речи.

Но поверх неё могут возникнуть новые протоколы.

Возможно, часть обмена будет строиться на передаче дельт относительно общей модели.

Возможно, персональный ИИ будет знать, что конкретный человек уже понимает, и не заставлять его перечитывать известное.

Возможно, распределённые базы унифицированных знаний позволят агентам ссылаться на уже утверждённые концепты вместо многократного пересказа.

Возможно, форма сообщения перестанет быть фиксированной: одна и та же структура будет передаваться одному человеку текстом, другому схемой, третьему интерактивной моделью, а между ИИ — вообще без перевода в человеческий язык.

Возможно, появятся совершенно другие технологии, которых мы пока не умеем представить.

Это и есть область, которую мы сейчас начинаем исследовать.

Но чтобы понять, куда двигаться дальше, полезно сначала увидеть общую закономерность прошлого.

Человечество постоянно находило способы сделать информационный обмен:

• более устойчивым;
• более дальним;
• более точным;
• более защищённым;
• более плотным;
• более дешёвым;
• менее зависимым от конкретного человека.

Песня повышала устойчивость устной передачи.

Коды позволяли использовать простые физические сигналы для сложных сообщений.

Шифрование управляло доступом.

Письменность позволила информации переживать отправителя и накапливаться во внешней среде.

Цифровые технологии почти устранили стоимость копирования.

ИИ резко увеличивает возможности обработки информации.

Поэтому странно было бы предполагать, что именно протокол передачи понимания между системами останется навсегда таким же.

Письменность была не концом истории информационного обмена.

Она была одним из чрезвычайно успешных этапов.

А следующий этап, вероятно, начнётся тогда, когда мы перестанем спрашивать только:

«Как передать больше данных?»

и начнём задавать более точный вопрос:

«Как минимальным воздействием вызвать максимально точное и полезное изменение в другой системе?»